Попробуем подойти к расовому вопросу с точки зрения эмергенцизма. Живые существа — это вычислительные механизмы, называемые в рамках эмергенцизма зонами эмергенции. Эти механизмы различаются по своему уровню. Идёт постоянная война между среднеуровневыми гомеостатическими зонами эмергенции и новыми высокоуровневыми мутантами, причём война порой ведётся из-за нескольких лишних байтов. С этой точки зрения белая раса — это эволюционный high-tech, а расовая война — конфликт новых совершенных особей со старыми моделями.

Но этим конфликт не исчерпывается. Дело в том, что зоны эмергенции — всего лишь сосуды для подпрограмм гиперкосмического (непроявленного) происхождения.

Соответственно, реальный конфликт — это конфликт между мёртвым Порядком (Космосом) и просачивающимся в него Хаосом (Гиперкосмосом). Зоны эмергенции играют роль носителей, а не субъектов. Проще говоря, зоны эмергенции — это «hardware», а записанные на них личности (или, если угодно, души) — это «software».

Низкоуровневый (высокопредсказуемый, малохаотизированный, упорядоченный) софт можно записать даже на крутой хард, но высокоуровневый софт требует соответствующих вычислительных мощностей.

Отсюда и причина, почему белого можно легко опустить на уровень цветного или даже на уровень животного, а цветного поднять до уровня белого очень сложно, если вообще возможно. Это всё равно, что ставить новейшую компьютерную игру на старенький «Спектрум». Если и будет работать — то плохо. А что значит — плохо?

Плохо — это в первую очередь медленно.

Здесь мы подходим к главному. Уровень зон эмергенции можно измерять в тоннах вычислительной материи, но это полезно лишь для вычисления хроногравитации. Что же касается более приземлённых и наглядных представлений, то наиболее удобные оценочные характеристики — скорость мышления и масштаб времени.

Чем отличается высокоуровневый интеллектуал-нонконформист от рефлексоида, дрыхнущего в собственной блевотине? В первую очередь — скоростью. Он живёт в ином масштабе времени. Упивание в соплю — пустая растрата времени, которое можно было потратить на нечто более полезное. Но самое главное — его масштаб времени позволяет ему увидеть собственную смерть. В этом его отличие от животных (в том числе — людей-рефлексоидов). Нет, разумеется, в отличие от обычных животных, рефлексоид (человекоживотное, зверочеловек) умом может осознать собственную смертность, но реагирует на неё он исключительно рефлексивно и лишь тогда, когда сталкивается с ней лицом к лицу. «Ах, как я плохо прожил жизнь», «ах, как я хорошо прожил жизнь», «ах, не убивайте меня», «ах, убейте меня поскорее» — вот базовые реакции рефлексоида на конец собственного существования.

Интеллектуал же (логик или абстракт) прекрасно осознаёт, чем окончится его жизнь.

Это не делает его более трусливым, как раз наоборот, ведь страх — это реакция на неизвестность, а интеллектуал осознаёт, что такое смерть. Отсюда и выражение — «философское отношение к смерти». Между тем, хотя интеллектуал боится смерти меньше, чем рефлексоид, в отличие от рефлексоида он пытается её преодолеть. Сначала — через славу (подвиги, войны, новые города, гигантские храмы, пирамиды, зиггураты, произведения искусства и т. д.), затем через поиски «элексира молодости», эксперименты с вампиризмом и некромантией, и вот наконец — через современный постгуманизм.

Но опять-таки, бессмертие нужно только интеллектуалу. Рефлексоиду оно и даром не нужно. Оглянитесь вокруг. Казалось бы — мы живём в эпоху, когда бессмертие практически осуществимо. Для этого есть все необходимые технологии. Но кто из политиков ставит задачей достижение бессмертия? Только группировка Монолит.

Остальные прекрасно знают о практической доступности бессмертия, но оно им не нужно. Для нас, интеллектуалов, это труднопостижимо, но это очевидный наблюдаемый факт.

Не надо удивляться таким вещам. Основные причины расово-социального конфликта лежат в эмпатической плоскости. Проще говоря, мы слишком разные, и потому не любим друг друга. Именно поэтому пропаганда не действует, остаётся лишь обоснование бытийных рядов. То есть разъяснения для «своих», кто такие, собственно, «мы», кто такие — «они», и почему «мы» должны победить «их». Этим и занимаются все группы, кланы и клэйды без исключения. И именно поэтому антиницшеанская материалистическая (в более широком смысле — объективно-идеалистическая) позиция непродуктивна.

Итак, кто же такие, собственно, «мы»? Будем говорить за себя. Мы — интеллектуалы-нонконформисты.

Следовательно, нам нравятся интеллектуалы и нонконформисты, а особенно — интеллектуалы-нонконформисты. Нам неприятно любое иное общество, поэтому если завтра прилетят зелёные человечки и сожрут всех тупых конформистов — ни одна слезинка из наших глаз не вытечет.

Наше отличие от них — в более высоком интеллектуальном уровне, который на бытовом плане бытия проявляется в форме более высокой скорости и в форме иного масштаба времени. Для них норма — не делать ничего годами, десятилетиями. Для них норма — умереть в безвестности, унеся все свои иллюзорные «достижения» с собой в могилу. Мы так не можем, мы для этого слишком быстрые, у нас иной масштаб времени. Обратное тоже верно. Они не могут жить так, как мы, они для этого слишком медленные, «тормозные».

Наше противостояние — это противостояние быстрых и медленных. Мы пытаемся себя ускорить, в том числе — экстремальными методами. Они пытаются себя замедлить, упиваясь в соплю и прожигая жизнь впустую. Медленные будут пожраны, это неизбежно. Контакт между сущностями разных временных масштабов невозможен.

Конфликт — тоже. Какой конфликт может быть между насекомым и сапогом, который его давит?